Saint-Juste > Рубрикатор Поддержать проект

Алексей Желоховцев

Первые дни новой власти

4 июня. Бьют барабаны. Непрерывно. Ночью, ут­ром, весь день. То близко, то где-то далеко. От них нельзя укрыться нигде. Сквозь бой барабанов проры­ваются только хрипловатые, натруженные возгласы: «Да здравствует Мао Цзэ-дун!», «Защитим Предсе­дателя Мао!», «Слава великому кормчему!» И шествия. В университетском городке, на городских улицах, от митинга к митингу. Много раз проходили они мимо меня. С обочины тротуара разглядываю идущих. Все они очень молоды. Латаная, заношенная одежда. Шар­канье ног об асфальт — многие босы, на других — видавшие виды кеды. Можно смотреть на этих ребят в упор, но не встретить ответных взглядов. Ни друже­любия, ни ненависти, ни любопытства. Они безраз­личны.

Впереди они несут на носилках вчетвером портрет председателя Мао. Портрет обрамлен красным барха­том, увит цветами и зелеными ветвями. За портретом идут знаменосцы. Знамена — ярко-алого цвета, и фор­ма их необычна — это длинные узкие стяги на высо­ких древках, шелк их змееобразно вьется, он легок и трепещет на ветру. За знаменами следует оркестр. Ба­рабан — обязателен, прочее — по воле случая, но чаще всего к нему присоединяются звонкие китайские гон­ги. За оркестром послушно тянется колонна, иногда с боку идут активисты. Они то и дело подносят к глазам листки с лозунгами дня. Лозунг выкрикивается хрип­лой скороговоркой, и колонна дружно подхватывает и хором повторяет его. Вслед за лозунгом вверх взлета­ют сжатые кулаки.

Университетские дацзыбао рассказывают о преступлениях «старого парткома». Главное из них — сопротивление «великой пролетарской культурной революции». Узнаю немало изумительных вещей: партком, оказавшись в кольце беснующейся толпы, просил по телефону о помощи. Обращался в райком — там отка­зали: сами бессильны. В горкоме никто на зов не ответил: горком тоже разогнан. Когда уже не было сомнений, что возникла опасность для самой жизни, руководство университета обратилось за защитой к полиции. Последовал ответ: «Мы не вмешиваемся в движение». Позвонили в гарнизон, искали помощи у военной силы — тоже напрасно: «Мы проводим линию масс». Наконец, звонили в «группу по делам культур­ной революции» при ЦК КПК — ответ тот же: «Мы проводим линию масс». А массами-то были в тот день две-три сотни взвинченных юных крикунов, докричав­шихся до погрома. Большинство студентов, не зная, что к чему, оставались 3 июня безучастными.

Партийный аппарат парализован. За спиной беснующейся молодежи, размышлял я, встали и поли­ция и армия, открывшие зеленый свет погромщикам. Это был разгул, охраняемый и поощряемый могуще­ством государственного аппарата. Правда, пружины, запускавшие в ход движение, тогда еще не обнаружи­вали себя.

Поддержанные силой карательного механизма, победители выступили палачами своих жертв. Им доверили новую роль, функцию государственной важности: пресечь рост «уродов и чудовищ» в Китае, как назвал Мао Цзэ-дун тех, кто выступал против его авантюри­стического курса. Изречение об «уродах и чудовищах», оправдание бесчинств «культурной революции», в пер­вый же день было начертано золотыми знаками на красном фоне и вывешено на самом оживленном пере­крестке аллей. «Уроды и чудовища», по Мао Цзэ-дуну, вырастают сами по себе, но сами по себе не исчезают, их надо беспощадно искоренять...

2 июня по плану мне надо было отправиться в библиотеку Бэйда — Пекинского университета. Для этого у ворот моего Педагогического университета я должен был сесть в автобус и, проехав полчаса, выйти у ворот Бэйда.

Почти все работники канцелярии и даже сама заведующая Чжао, тщетно пытаясь скрыть беспокойство, с утра слонялись по холлу и коридорам, о чем-то перешептывались по углам. Здесь же бродили и несколько вьетнамцев. Увидев, что я собрался уходить, завхоз Ван сказал мне, что из университета никого не выпу­скают.

— Как так? По какому праву? — возмутился я, но меня успокоил один из вьетнамцев.

— Нет, нет, иностранцам можно. Их пускают.

Ван смутился.

— Правда? Я не знал, — стал оправдываться он. — Вы взяли с собой документы? Никогда не забывай­те их!

— Взял, взял! — заверил я его.

На рубашке у меня красовался университетский значок, а в бумажнике лежал студенческий билет.

Еще издали я заметил у ворот толпу. Яростно жестикулировавшие парни и девушки пытались прорвать­ся — одни внутрь, а другие — наружу.

— У меня здесь брат, я его давно не видела, — убеждала молоденькая девушка, по виду работница.

— Нельзя. Все заняты революционной деятельностью, — отвечал пикетчик с красной нарукавной повяз­кой. Он был неумолим, держался с большим достоин­ством. — Мы никого не пропускаем.

— Долго ли так будет?

— Сколько потребуется для революции!

— Могу я пройти? — обратился я к строгому пикетчику.

— Пожалуйста. Иностранцев мы не задерживаем.

— А почему же вы никого не выпускаете? — не удержавшись, спросил я его.

Пикетчик строго взглянул на меня и отчеканил:

— Чтобы ни одна сволочь не ушла от расплаты перед революционными массами!

«Да, не поздоровится тем, кто ждет часа расплаты», — подумал я, выйдя за ворота.

Следом за мной пытался проскользнуть какой-то тип с велосипедом. Таких, как он, я не раз видел за своей спиной, куда бы я ни шел. И вот сейчас его буквально сцапали «революционные» студенты и силой уволокли в дежурку, несмотря на сопротивление. На нем повисло сразу шестеро юнцов. Он боролся и ругался, и даже до меня долетали обрывки слов: «Долг!.. Задание!.. Работа!..» — смешанные с бранью.

Глядел я на эту сцену не без удовольствия. Все было ясно: «революционеры» сцапали... филера! Да, да, обыкновенного «человека в штатском», чье незримое, но постоянное присутствие за плечами угнетало всех нас, учившихся в Китае иностранцев.

У ворот Бэйда тоже толпилась масса народа, стремившегося проникнуть внутрь. Я протиснулся и предъ­явил свой специальный пропуск.

— Я хочу повидать своих советских друзей, кото­рые здесь учатся.

Такая просьба озадачила его, и он обратился за советом к старшему, тоже студенту. Привратник же безучастно сидел в будке.

— Вы сюда ходили и прежде?

— Постоянно.

— Тогда проходите, можно. Но мы пускаем вас в последний раз. У нас идет Культурная революция.

— Неужели мне нельзя будет видеться с соотечественниками?

— Да, нельзя. Разве что только в канцелярии. Ни­кого постороннего мы на территорию не пропускаем, потому что идет революция. Но сегодня мы делаем для вас исключение. Проходите!

И я официально в последний раз вошел в Пекин­ский университет.

В аллеях ветер гнал песок и пыль вперемешку с клочьями разноцветной бумаги, покрытой неразборчивыми иероглифами. Здания залеплены до третьего эта­жа дацзыбао, шелестящими под ветром, словно кроны деревьев.

«Смерть Лу Пину! Разоблачим преступников! Вскрыть гнезда старых контрреволюционеров!..» — кричали, вопили, проклинали, осуждали, грозили иероглифы. Они были адресованы вполне определен­ным людям — ректору университета Лу Пину, членам парткома и профессуре. Их имена либо были обведены черной рамкой (знак прижизненного некролога чело­веку, которого отныне никто не посмеет считать жи­вым), либо накрест перечеркнуты красным (зов к про­литию крови) или черным (угроза смертью).

Посредине аллеи маршировали колонны. Среди восторженных юнцов, изможденных проведенными без сна ночами, мелькали бледные, как маски, немолодые лица с плотно сжатыми губами. На них я читал испуг и замешательство, усердие из страха, жажду спасения.

У входа в общежитие для иностранцев косо повис­ла свежая дацзыбао: «Ты, выскочка из “интеллигентныхˮ кровопийц, — читал я, — выступая на партийных собраниях, льстил черному бандиту Лу Пину, лез в партию, хвастался знанием иностранных языков, втер­ся через покровительство Лу Пина в канцелярию для работы с иностранцами, сам живешь в шикарных ус­ловиях иностранного общежития! Ты ублюдок и сукин сын буржуазного эксплуататорского класса! Ты карье­рист, раб черной банды, лжекоммунист и враг идей Мао Цзэ-дуна! Раскайся! Мы тебя предупреждаем! Это самое последнее предупреждение!»

«А ведь до этого времени тех, кто жил с иностран­цами, считали самыми верными и самыми преданны­ми, — подумал я. — Что же происходит в Китае? Какая же это “культурная революцияˮ? Это, скорее, опре­деленная политическая линия...»

В нашей немногочисленной университетской коло­нии только и разговору было, что о происходящих со­бытиях. Рассказывали об избиении профессора Цзянь Бо-цзаня[1], о расправе с ректором Лу Пином — его спас­ло от гибели только то, что он попал в больницу[2], об из­девательствах даже над парторгом столовой для ино­странцев, которого заставляли надевать мусорную кор­зину на голову и ходить на четвереньках.

***

Я возвратился к себе в Педагогический университет поздно вечером. Аллеи сияли гирляндами ламп, но были совершенно безлюдны. Зато со стороны стадио­на доносился рев толпы. Я свернул на аллею, идущую параллельно стадиону, и шел, держась в тени деревь­ев. Поле стадиона, освещенное десятками мощных рефлекторов, было сплошь покрыто людьми. Они си­дели на корточках или же прямо на земле. Мне уда­лось добраться почти до самого ярко освещенного по­моста. Из-за молодого тополька я увидел на помосте несколько человек. Один как-то особняком стоял в центре, это был парторг Чэн[3]. Двое юношей с торже­ственными лицами стояли за его спиной, еще несколь­ко расхаживали по подмосткам. Вдруг один из них по­дошел к рампе и, повернувшись к Чэну, истошно за­вопил:

— Ты предал Председателя Мао! Ты черный бан­дит! Ты царь черного царства нашего университета!

Cледом за ним заревела толпа, голоса слились в сплошной гул, затем гул этот стал словно бы ритмиче­ски распадаться, и я отчетливо услышал, как тысячи людей скандируют: «Ша! Ша! Ша! — Смерть! Смерть! Смерть!» Мне стало жутко.

Я перевел взгляд на тех, кто сидел поблизости. Они уставились на осужденного. Лица их были сосредоточенны, даже озабоченны, они почти не кричали. Они напряженно вглядывались и, казалось, хотели угадать собственную судьбу.

Вдруг по чьей-то команде скандирование оборва­лось, и с эстрады донесся голос Чэна:

— Я сражался за революцию! Я пролил кровь за Председателя Мао! — взывал он к толпе и, судорож­ными движениями засучивая рукава, протягивал руки, видимо показывая шрамы.

— Врешь! Врешь! — в ответ ему кричали молодые люди на эстраде, и каждый выкрик сопровождали по­щечиной.

— Я горячо люблю Председателя Мао! Я пожимал ему руку в Яньани[4]!

— Предатель! — слышалось в ответ, и раздавалась новая пощечина.

— Я боролся с ревизионизмом и иностранными ра­бами! — с отчаянием, срывающимся голосом кричал Чэн.

«Молодые революционеры» хохотали.

— Товарищи! Смотрите, как врут уроды и чудови­ща! А ну, склони-ка голову перед массами! — И один из парней с силой ударил Чэна по затылку.

Чэн качнулся, закрыл лицо руками и, трясясь, опу­стился на эстраду. Он повалился на бок и, раскинув руки, забился в истерике.

— Сволочь! Урод и чудовище! Черный бандит! — продолжали кричать над ним юнцы.

— Смерть! — выкрикнул какой-то паренек и, под­бежав к корчившемуся Чэну, пнул его ногой.

— Смерть! Смерть! — скандировала толпа, и акти­висты на эстраде дружно стали пинать Чэна ногами.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнотвор­ный комок, и побрел в общежитие. В голове стоял ка­кой-то туман, на душе было муторно, отвратительно.

В холле сгрудились сотрудники канцелярии и о чем-то возбужденно говорили. Ко мне подошел маленький Ван.

— Что делается в городе? Нас не выпускают отсю­да, — пытаясь улыбнуться, заметил он.

— В городе ничего особенного не происходит, — на­чал я, и все с напряженным вниманием прислушива­лись.

Когда же я заговорил о том, что происходит в Бэйда, сотрудники плотным кольцом окружили меня и стали расспрашивать, кого там осудили и осуждают ли там мелких кадровых работников.

— Видимо, да, и многих. А в нашей канцелярии никого еще не осудили? Здесь нет «уродов и чудо­вищ»? — спросил я.

— Нет, нет, пока никого.

Мое сообщение их, очевидно, испугало. Они и до того выглядели растерянными и подавленными.

***

Ма[5] в комнате не было. Он, безусловно, находился на стадионе. Я лег. Не умолкая, гремели барабаны. Я никак не мог избавиться от озноба.

Ма так и не ночевал дома. Утром он забежал на минутку, чтобы спросить, что я собираюсь делать.

— Вероятно, пойду в город. Ведь занятий нет, и я свободен.

— Занятия от нас не уйдут. Но пойти в город — очень хорошо, очень хорошо! Ты же видишь — в уни­верситете идет Культурная революция!

— А многих осудили? — в упор спросил я, и Ма, до того державшийся самоуверенно, вдруг стушевался.

— Нет, немного. И почему ты говоришь — осудили?

— Если работника называют уродом и чудовищем, разве это не осуждение?

— Нет, ведь так говорят не все, а лишь некоторые. Их мнение должно быть подтверждено всем коллекти­вом! Революционными массами!.. — Испытанные слова вернули Ма его прежнюю самоуверенность.

— А у нас на факультете обнаружились «уроды и чудовища»? Товарищи Лю и Го не пострадали?

— Нет, нет. Правда, у нас пока еще не началось по-настоящему... — сказал он и, явно не желая продол­жать разговор, ушел.

Собираясь идти завтракать, я вышел в коридор. Как обычно, здесь сновали студенты с полотенцами и маленькими ракетками: столы для пинг-понга занима­ли середину умывальных залов, и утренняя разминка у китайцев начиналась обычно с пинг-понга. С треть­его и четвертого этажей сбегали по лестнице вьетнамские студенты. Вдруг в привычный уже гомон голо­сов вплелся новый звук — мягкий, но четкий топот ног, и в коридоре появились человек двенадцать совсем молодых ребят в стоптанных кедах, а то и вовсе босиком. Я почему-то обратил внимание на их невероятно худые руки, видимо, питались они не слишком калорийной пищей. Двое из них, держа крепко за руки, вели пожи­лого привратника. Хотя шли они медленно и внешне держались спокойно, чувствовалось, что ребята воз­буждены. Сюда, в общежитие для иностранцев, они явно вошли впервые в жизни.

— Что за иностранец? — поравнявшись со мной, спросил один.

— Советский, — отвечал привратник.

Они прошли дальше, смерив меня с ног до головы взглядом.

— Он друг Китая? — услышал я тот же голос.

— Нет, — сказал привратник. — Он специалист по Китаю.

У двери комнаты, где жил заместитель заведующего канцелярией Ван, они остановились.

— Здесь? — спросил высокий бледный паренек с черными кругами под глазами.

— Здесь, — подтвердил привратник.

Ребята отпустили его и сгрудились возле двери Вана. Один осторожно постучал в нее.

— Вэй! — раздалось изнутри. — В чем дело?

— Выходи! — спокойно сказал кто-то.

— В чем дело? — распахивая дверь, спросил Ван.

И в ту же минуту к нему устремились руки, множе­ство тонких рук с высоко закатанными рукавами вце­пилось в его одежду, плечи, шею, воротник. В одно мгновение Ван оказался в коридоре, его окружили, схватили под руки и повели.

— Пошли! Массы ждут тебя! Они будут спраши­вать, а ты ответишь! Живее!

Быстрыми шагами, в полном молчании они прошли по коридору и спустились по лестнице. Ван молчал, он только побледнел, ссутулился и, понурив голову, гля­дел в пол. На нем был новый синий партийный ко­стюм — наглухо застегнутый френч с накладными карманами, аккуратные синие брюки, кожаные бо­тинки.

«Наверное, он догадывался, что ждет его, — поду­мал я. — Вот и оделся, словно на парад на площади Тяньаньмэнь...»

Все обитатели общежития, стоя у дверей своих ком­нат или около умывальной, глядели им вслед. Только из соседней со мной дежурки не вышел никто. Из любопытства я толкнул дверь — никого! Впервые на ночь и день я остался безнадзорным.

***

Университетский комитет комсомола ненадолго пережил партком. Его разогнали тоже в июне, пример­но неделю спустя.

Сразу же после захвата власти в университете «ре­волюционными» студентами появились дацзыбао о том, что следует выволочь на расправу всех «при­спешников черного парткома». В их числе назывался и комсомольский комитет, который был, разумеется, первым помощником парткома в университете...

С утра радио передавало призывы: «Революционе­ры, на штурм!» Вся территория опустела, так как кол­лектив собрался в полном составе перед комсомоль­ским комитетом: в его разгроме было много показного, демонстративного, и «революционеры» сгоняли всех, чтобы показать воочию свое могущество.

Зверство было совершенно диким, членов комсомольского комитета били публично и жестоко, в кровь, водили по одному по аллеям, чтобы каждый мог на них полюбоваться. Активисты, человек двадцать, сопровождали каждого пленника и били по очереди. Я наткнулся на такую группу, когда пошел обедать.

Комсомолец был совсем юным, не старше второкурсника, обыкновенным китайским студентом, внешне ничем не отличавшимся от своих мучителей. Его во­локли по аллее; после побоев он не мог идти самостоятельно, поэтому одни поддерживали его под руки, а другие продолжали бить. Все встречные студенты в аллее выражали свою преданность «культурной революции» обычным способом: плевками в жертву, кото­рая в своей беспомощности уже и утереться-то не могла.

— Кто это?! — воскликнул я громко.

Активисты посовещались и решили, что иностран­ному студенту следует разъяснить происходящее.

— Мы не делаем из этого тайны, — сказал мне со­всем юный подросток, которого выделили для этом цели. — Он член комсомольского комитета и прислужи­вал черному парткому.

— Зачем вы его бьете? — продолжал расспраши­вать я.

— Он виновен в насаждении черного царства в на­шей стране, и его будут судить массы, — спокойно рассуждал маоцзэдуновец. — Вы сами еще молоды и дол­жны нас правильно понять. Он не только враг, но и предатель. По возрасту он мог бы быть вместе с нами, ведь он тоже вырос при Мао Цзэ-дуне. У него были все возможности усвоить идеи Председателя, а он вме­сто этого прислуживал врагам председателя из пар­тийного комитета! Мы обходимся с такими сурово по­тому, что они виновны вдвойне, нет, втройне!

— А вы сами были комсомольцем?

— Нет, — гордо отвечал он. — Я не причастен к черным организациям.

В китайском университете процент комсомольцев был не особенно велик. Впрочем, с рядовыми обраща­лись гораздо мягче: достаточно было публичного осуж­дения прежнего разоблаченного руководства.

В июне вообще было много неясного в управлении университетом, но необычно большую роль в нем иг­рал студенческий комитет, или союз. Он одно время назначал всесильных дежурных для поддержания «по­рядка» из числа наиболее активных участников дви­жения. Партийная организация после разгона партко­ма была обезглавлена и уже никаких активных вы­ступлений самостоятельно не предпринимала.

Университет с каждым днем все труднее было уз­нать. Лозунги под ногами на асфальте, лозунги на по­лотнищах поперек аллей, крупные надписи на разно­цветных бумажных полосах вдоль зданий и множество индивидуальных и групповых дацзыбао. Пройти мо­жно, только проталкиваясь через толпу студентов. Все читают, обсуждают, записывают в блокноты. Громад­ный лозунг поперек аллеи остановил взгляд: «Смерть черному бандиту Чэну!!!»

— Привет! — окликнул меня знакомый голос.

Ма успел уже позавтракать и шел навстречу.

— Что это значит? Неужели они хотят убить этого человека? — воскликнул я.

— Это надо понимать фигурально, — спокойно от­ветил он. — Революционные массы возмущены черной бандой и ее соучастниками.

Я хотел было напомнить Ма, что раньше он был со­всем другого мнения о парторге, но заметил, что к на­шему разговору прислушиваются, и сказал только, что Чэн был парторгом шесть лет. Те, кто написал лозунг, просто кровожадные личности, которым не знакомы ни благодарность, ни гуманность.

При слове «гуманность» Ма презрительно рас­смеялся.

— У тебя больные мозги, — снисходительно сказал он. — Ты классово ограничен и не понимаешь логики классовой борьбы, как и все эксплуататоры. Правда, я не хочу сказать, что ты сам эксплуататор, но психо­логия у тебя та же. Мы делим врагов на тех, кто дер­жит в руках оружие, и на тех, кто его не держит. Сей­час вторые для нас опаснее первых, первых мы уже не боимся. Те враги, кто не держит в руках оружия, стараются, чтобы мы переродились. Поэтому они для нас очень опасны. Они насаждают в красном Китае ревизионизм и буржуазную идеологию. А наш великий вождь...

Я резко повернулся и ушел, так и не дав ему доска­зать дежурной фразы.

***

Быстро справившись с обычным для иностранцев завтраком — простоквашей в пузатом кувшинчике бе­лого фаянса, четвертьлитровой бутылочкой молока, ломтем холодного мяса, овощным салатом и лепешкой-юбин, поджаренной в масле, я возвращался к себе в общежитие через парк. Здесь нет толчеи и гораздо тише, чем на аллеях. Навстречу мне шло человек во­семь молодых ребят, с виду просто мальчиков, очень похожих на тех, которые утром явились к нам в обще­житие за Ваном. Самый щупленький из них важно вы­ступил вперед и, медленно произнося слова, чтобы по­нял иностранец, сказал:

— Мы активисты Культурной революции со второго курса. Мы бы хотели поговорить с вами.

— О чем же? — спросил я.

— Мы хотим сказать, что мы стоим за революцию. Мы не пожалеем жизни ради революции! Мы защища­ем ЦК партии и Председателя Мао! Мы не боимся трудностей.

Они заговорили наперебой, повторяя навязшие на зубах лозунги.

— И еще мы хотим спросить у вас: почему вас приняли в наш университет? — продолжал тот же паренек.

— Я приехал сюда в соответствии с международ­ным соглашением.

— Это мы знаем. Но почему в наш университет?

— Так решили ваши руководители. Мне было бы куда удобнее учиться в Бэйда, а не у вас.

— Вот видите, — крикнул он, обращаясь к своим спутникам. — Это дело рук черной банды! В наш революционный университет они нарочно пр