Saint-Juste > Рубрикатор

Александр ТАРАСОВ

ВЕРИТЕ, ЧТО МОЖНО ПОДРУЖИТЬСЯ С КРОКОДИЛОМ?

Памяти либералов-журналистов, убитых либералами-военными – в прошлом, настоящем и будущем

Прохожий: Почему вы меня избиваете? Ведь я же – антикоммунист!
Полицейский
: А мне плевать, какого сорта ты коммунист!

Подпись под известной карикатурой времен маккартизма

Предуведомление автора

Все журналисты – независимо от своих политических, религиозных и философских взглядов – делятся на две большие категории: первая – те, кто рассматривает журналистику как призвание и социально ответственный творческий труд, и вторая – те, кто рассматривает журналистику как способ зарабатывания денег и готов лизать любую задницу, служить любому режиму и врать что угодно, лишь бы за это платили. Статья написана для первых, вторые ее могут не читать.

Переворот: неприкосновенных нет

Переворот 11 сентября 1973 г. в Чили начался с ВМФ. Офицеров и матросов, отказавшихся нарушить присягу и выступить против конституционного правительства, расстреляли, а трупы сбросили в море. Затем мятежные корабли высадили десант в Вальпараисо. И лишь затем настала очередь столицы – Сантъяго. В Сантъяго военные начали вовсе не с атаки на президентский дворец Ла Монеда и не со штурма университетов и штаб-квартир Социалистической и Коммунистической партий. В Сантъяго военные начали с захвата телевидения и бомбардировки радиостанций «Порталес» и «Корпорасьон». Следующим шагом была бойня на радиостанции «Магальянес», которая передала в эфир последнее обращение к народу президента Сальвадора Альенде. Из тех, кто находился в редакции «Магальянес», не выжил никто, включая технический персонал. До сих пор неизвестно, сколько человек было убито в помещениях радиостанции. По одним подсчетам – 46, по другим – 52, по третьим – 70.

Приказом № 15, переданным по радио, военная хунта закрыла все печатные издания, кроме крайне правых «Меркурио» и «Терсера де ла ора». Тем же приказом было объявлено о введении военной цензуры в СМИ. Еще раньше – приказом № 12 – хунта предупредила сотрудников лояльных военным радиостанций (таких, как «Агрикультура» и «Минерия»), что «распространение любых известий, не одобренных хунтой», запрещается. В случае нарушения запрета помещения радиостанций будут заняты вооруженными силами, а журналисты арестованы и предстанут перед судом военного трибунала.

В первые же три дня переворота в Чили погибло, по одним данным, 186 журналистов, а по другим – 222 (включая иностранцев). В основном, конечно, это были журналисты, поддерживавшие правительство Народного единства, но необязательно. Военные и легально действовавшие как «группы поддержки» вооруженные неофашисты использовали переворот для сведения счетов со своими личными врагами. Демохристианский журналист Игнасио Мирет был убит после трехдневных жесточайших пыток лично племянником члена хунты, командующего ВВС Густаво Ли Гусмана за то, что увел когда-то у него, племянника, невесту. Ультраконсервативный журналист Антонио Кланс, родственник известного крайне правыми взглядами редактора иезуитского журнала «Менсахе» Херардо Кланса, представитель богатейшей помещичьей семьи, был убит 12 сентября карабинерами в собственном доме вместе с женой. Руководил карабинерами молодой капитан из семьи помещиков, чьи земли располагались по соседству с владениями Клансов и с которыми Клансы вели десятилетнюю судебную тяжбу из-за спорного участка.

Причины расправы могли быть совершенно неожиданными. Тележурналист Роберто Гальо, противник Народного единства, сочувствовавший правому крылу ХПД и испортивший немало крови Альенде своими ехидными комментариями, был застрелен только потому, что пытался остановить избиение солдатами беременной женщины. Профессиональный экономический обозреватель и редактор Клементе Диас Фриас, пламенный антикоммунист, был родственником Генерального секретаря ультраконсервативной Национальной партии Энхельберто Фриаса. Это его не спасло. Клементе Диас был убит военными, которые задолжали ему большую сумму денег и не хотели возвращать долг. Совершенно аполитичная журналистка Камелия Солер, сотрудница буржуазных женских журналов «Росита» и «Конфиденсиас», была застрелена только потому, что надоела солдатам, сжигавшим книги из ее библиотеки. Попытка Камелии доказать, что книга на французском языке под названием «Кубизм» вовсе не является пропагандой кубинской революции и потому не должна быть сожжена, показалась военным верхом наглости: дураку же понятно, что раз марксизм – это про Маркса, то кубизм – про Кубу…

В первый же месяц после переворота в Чили была арестована почти треть всех журналистов. Практически все они, независимо от возраста и пола, были подвергнуты пыткам. Большинство из тех, кого вскоре освободили, оказалось внесено в «черные списки» и не могло найти не только работу по специальности, но и вообще какую бы то ни было работу. Число журналистов, погибших в ходе переворота или умерших (убитых) затем в тюрьмах и концлагерях хунты, колеблется от 2705 до 2820 человек (часть из них числится до сих пор «пропавшими без вести»).

После переворота началось массовое бегство журналистов из страны. Только в первое полугодие 1974 г. из Чили в Перу нелегально перешло 86 журналистов, а в первые три месяца 1974 г. из Чили в Боливию легально и нелегально прибыло 55 журналистов. Позже хунта пресекла этот канал бегства, установив на чилийско-перуанской и чилийско-боливийской границах мины-ловушки (окончательно чилийская граница была разминирована только полтора года назад). На этих минах подорвались сотни людей. Удивительно, но эти мины-ловушки совсем не мешали пиночетовской пропаганде систематически клеймить руководство ГДР за возведение Берлинской стены и оборудование межгерманской границы самострелами!

Всего за время правления Пиночета из Чили эмигрировало до 40% всех журналистов, работавших в стране до 11 сентября 1973 г. Но чилийские журналисты легко могли найти себе работу по всей испаноязычной Латинской Америке (тем более, что часть выходивших в Чили журналов была международными – обычно чилийско-перуанскими – изданиями), да и непосредственно в Испании. Где, интересно, будут искать себе работу наши журналисты, если придет Пиночет? В странах «ближнего зарубежья», где своих безработных русскоязычных журналистов пруд пруди?

Внутренняя логика военной диктатуры

Наши журналисты-пиночетофилы – в силу свойственного журналистской профессии верхоглядства – никогда не задумывались над тем, что логика военных отличается от логики журналистского сообщества и что ценности казарм не совпадают с ценностями редакций. Военные привыкли к тому, что открытая информация не должна быть правдивой, ибо такая информация доступна и противнику. Правдивой должна быть лишь закрытая информация – и только о противнике (правдивая информация о положении дел в собственной казарме подрывает веру в начальство и вносит элементы разложения в сознание тех, к кому она попадает; поэтому показуха лучше). Военных не интересуют красоты стиля – с их точки зрения, это «излишество». Военные не любят интеллектуалов – из-за свойственной интеллектуалам манеры говорить много, долго и непонятно, а также устраивать дискуссии. С точки зрения военных, краткий, точный и ясный приказ несравненно продуктивнее любой дискуссии. Наконец, военные не склонны к «борьбе идей». Пропаганда – это всего лишь вспомогательное средство, направленное на подрыв боевого духа противника и разложение его тыла. Залог успеха – перевес в живой силе и технике.

Это всё – общие рассуждения. Полезно проиллюстрировать их примерами.

Пример № 1. История Кармен Морадор. Журналистка Кармен Морадор сотрудничала в католической прессе, в том числе и в левокатолической. При этом она не состояла ни в какой партии и даже не симпатизировала ни Партии левых христиан, ни левокатолической партии МАПУ (обе партии входили в блок Народное единство). К. Морадор специализировалась на «моральной тематике», в частности, отстаивала традиционные католические ценности в сфере семьи, брака, отношений между полами и т.п. Она исчезла 26 сентября 1973 г. Первые сведения о ее судьбе поступили в марте 1974 г. от уругвайского студента Рауля Фернандо Кастельяно Лопеса, дававшего показания на заседании Международной комиссии по расследованию преступлений чилийской хунты в Хельсинки. Р.Ф. Кастельяно был арестован вместе с тремя другими уругвайцами 28 сентября и подвергнут пыткам. Трое его уругвайских товарищей – Хуан Побасчу, Луис Фоссат и Карлос Путчи – были расстреляны. 30 сентября Р.Ф. Кастельяно после пыток и избиений был перевезен из казармы в Пуэнте-Альто на Национальный стадион в Сантъяго. Вместе с ним перевозили К. Морадор. Она рассказала, что была схвачена без предъявления обвинения и подвергнута пыткам. Никаких показаний от нее не требовали – вот что больше всего ее потрясло. Семь часов К. Морадор провисела на дыбе, затем ее двое суток морили голодом и избивали. Поскольку она не понимала, что происходит, то на третий день, увидев группу новых офицеров, Морадор бросилась к ним с мольбой о медицинской помощи. Офицеры развеселились и лично повезли ее в военный госпиталь. В госпитале они изнасиловали журналистку, после чего отвезли ее назад. Бедной женщине не приходило в голову, что никакой политикой тут не пахнет, а просто она оказалась в руках у морально ущербных и умственно ограниченных «защитников родины» – садистов. Этих людей совершенно не интересовало, поддерживает ли Кармен хунту или нет, они получали удовольствие от того, что могут легально и безнаказанно истязать и насиловать молодую красивую женщину, к тому же журналистку – то есть человека, умеющего то, что они не умеют: красиво и складно писать.

Лишь после того, как эта история получила международную огласку, родственники К. Морадор узнали, где она находится. В 1975 г. они продали свое имущество и смогли за огромную взятку вызволить К. Морадор из тюрьмы. Журналистка пребывала в состоянии тихого помешательства. Ее удалось вывезти в Аргентину, где только после трех лет лечения к ней вернулась память. К. Морадор подтвердила, что ей не предъявляли никаких обвинений и не требовали от нее никаких признаний, но всячески демонстрировали свое презрение, называя «образованной шлюхой», «столичной вертихвосткой» и «паршивой писакой, морочащей своей писаниной наших жен и дочерей». К. Морадор подверглась пыткам электротоком, избиениям (у нее были сломаны обе ноги – намеренно, потому что они, с точки зрения солдат, были «слишком красивые»), ей выломали все пальцы на правой руке («чтобы не писала – женщина должна сидеть дома и рожать детей»), она много раз была подвергнута коллективным изнасилованиям, ее прижигали сигаретами, ее заставляли пить мочу, на нее испражнялись… Кроме того, врачи в Аргентине установили, что К. Морадор вследствие зверских изнасилований получила многочисленные травмы внутренних половых органов и была заражена гонореей и сифилисом. К. Морадор перенесла в Аргентине операцию по удалению матки, операцию на правой ноге по устранению ложного сустава и на двух пальцах правой руки в связи с начавшимся остеомиелитом. В декабре 1978 г. К. Морадор умерла в больнице от кровоизлияния в мозг…

Деградация прессы

Военная хунта еще в сентябре 1973 г. объявила о «реорганизации университетов». Реорганизация предусматривала, в частности, закрытие факультетов социологии, журналистики и педагогики как «наиболее подвергшихся разлагающему воздействию марксизма». Дипломы выпускников этих факультетов были объявлены недействительными.

Хунта, резко ограничив число изданий – и, следовательно, число журналистов, – просто не нуждалась в таком количестве профессионалов в области СМИ, которое к тому времени уже было в Чили.

Кроме того, военные считали, что журналистом может быть любой человек с университетским образованием (или даже без него), если он мыслит «национально и антикоммунистически» и желает донести до читателя (зрителя, слушателя) идеи, соответствующие целям и задачам военного правительства. Впрочем, для создания особо надежных кадров пропагандистов специально отобранные группы офицеров были отправлены на учебу в США – по линии ЦРУ, а группы фашистски настроенной молодежи – на учебу в Парагвай, перенимать опыт СМИ диктатора Стресснера.

Период строгой цензуры длился в Чили до 1978 г., когда контроль над СМИ был чувствительно ослаблен. Это ослабление связывают с тем, что почти затихла герилья (а Пиночет считал «особенно вредными» всякие – даже и «идеологически правильные» – сообщения о вооруженном сопротивлении хунте в Чили), во-первых, и с заметным изменением состава журналистского корпуса, во-вторых.

На смену серьезным изданиям пришли развлекательные и спортивные, на смену проблемным радио- и телепрограммам – «мыльные оперы» и бесконечные ток-шоу с подставной аудиторией, обсуждающие псевдопроблемы (преимущественно из такой политически безобидной области, как домашнее хозяйство и семейная жизнь). Значительная часть рынка СМИ была просто захвачена североамериканскими концернами, которые обрушили на Чили кучу журналов комиксов, журналов для девочек-подростков с «фотороманами» и т.п. Одновременно крупнейший в Чили национальный газетный концерн «Меркурио – Зиг-Заг», принадлежащий ультраправым (у директора «Меркурио» Рене Сильвы Эспехо была кличка «Старый нацист»), принялся заполнять рынок бульварной, но «идеологически правильной» продукцией, проявляя чудеса маркетинга в области «узкой специализации»: так, журнал «Эва» печатал исключительно бульварные романы для домохозяек, журнал для подростков «Сине Амор» восхвалял второсортную голливудскую кинопродукцию, журнал «О’Кей» печатал исключительно пошлые шутки и анекдоты и т.д.

Перуанский профессор Висенте Арельяно, специалист по СМИ стран «южного треугольника», так описывал в 1982 г. в журнале «Аурора» свои впечатления от посещения Чили: «Во-первых, чудовищно понизился профессиональный уровень журналистов… пришло новое поколение… молодых и совершенно некомпетентных… особенно это заметно в статьях по экономике, по гуманитарным наукам и вопросам культуры… Они не владеют специальной терминологией, путают «кадастр» с «секвестром», путают Эстебана Мурильо с Херардо Мурильо (что, впрочем, понятно, поскольку в Чили теперь запрещена мексиканская монументальная живопись) и совершенно искренне пишут, что «по указанию марксистского Интернационала, как известно, некий Дарвин придумал, что человек вовсе не создан Господом, а возник как плод противоестественной связи разных пород обезьян»… Во-вторых, чудовищно деградировал язык. Он не только предельно засорен языком янки, но и предельно унифицирован, лишен персональных черт авторов… С одной стороны, это, конечно, следствие неоднократной цензуры малообразованных военных, с другой – результат идеологических запретов. Новые чилийские журналисты никогда не читали Пабло Неруду и даже не слышали о существовании Гарсиа Маркеса, Астуриаса или Алехо Карпентьера. Претендующие на изыски все как один пытаются подражать стилю Борхеса, что … абсурдно, если ты пишешь для газеты… В-третьих, чудовищно понизился умственный уровень. Журналистика в Чили (если речь не идет о подпольных изданиях) более не является сферой приложения интеллекта; никаких внезапных озарений, тонких наблюдений, точных обобщений, как это было в 30 – 60-е годы; теперь востребована посредственность; банальность наслаивается на банальность, «здравый смысл» средней руки собственника и среднего класса чиновника доведен до образца; репортаж или перевод с английского сплетен о жизни голливудских кинозвезд не требуют ума… В профессиональном и интеллектуальном плане это – катастрофа»…

Катастрофа, впрочем, наблюдалась и в плане экономическом. Покупательная способность населения чудовищно понизилась. Обилие печатной продукции не подкреплялось спросом. У большинства изданий не расходилась и половина тиражей. СМИ существовали только за счет рекламы и идеологически мотивированных финансовых вливаний – в том числе и из-за рубежа (так, «свои» издания получали активную финансовую подпитку из США и Ватикана). Заработки журналистов были исключительно нестабильны, большинство журналистской братии было переведено на потогонную систему. Вплоть до 1985 г. потеря места дважды за год для журналиста воспринималась в Чили как норма.

Жизнь, полная приятных неожиданностей

До 1978 г. в СМИ Чили царили цензура и страх. Но это были упорядоченные цензура и страх. Журналисты знали точно, каких тем нельзя касаться и каких слов нельзя говорить. Тех, кто был недостаточно понятлив, быстро выгоняли с работы, а если возникало подозрение, что кто-то непонятлив не по глупости, а по умыслу, – этот человек оказывался в тюрьме.

С 1978 г. всё стало сложнее. Во-первых, возник прямой эфир – не на уровне зачитывания заранее проверенных цензурой сводок новостей, а на уровне комментария с места событий или обсуждения таких-то тем в студии. Тут ведь легко оговориться, не заметив этого – а последствия будут самые что ни на есть катастрофические. Проиллюстрирую конкретным примером.

Пример № 2. История Орландо Контрераса. Тележурналист Орландо Контрерас, беседуя в прямом эфире с группой приехавших из Великобритании бизнесменов, оговорился – сказал буквально следующее: «до диктатуры, во времена Народного единства, вы уже посещали Чили…» Той же ночью он был арестован. Диктатуру, конечно, нельзя было называть диктатурой, Народное единство полагалось именовать «периодом коммунистической анархии». И, наверное, никто бы и за пределами Чили не удивился особенно, если бы Контрераса за такие «проколы» отстранили от работы.

Но Контрерас был именно арестован. Уже через час после ареста ему было разъяснено, что он – «криптокоммунист», который «выдал себя». Следователи объяснили Контрерасу, что он, конечно же, «внедрен» на 13-й канал телевидения «по заданию Компартии Чили» и, безусловно, «выполняет указания КГБ». Поэтому Контрерас, если он хочет спасти свою шкуру, должен, во-первых, выдать всех своих товарищей – коммунистических подпольщиков, а во-вторых – рассказать о тех шпионских заданиях Кремля, которые им получены и выполнялись.

Поскольку Контрерас, конечно, не был ни коммунистом, ни советским шпионом, удовлетворить следователей он не мог. Не помогли и трехдневные пытки током, водой, удушением, дыбой, и бесконечные избиения. Зато следователи окончательно утвердились во мнении, что перед ними – «коммунист», «убежденный враг христианских ценностей» и «агент Москвы» (не выдает своих дружков, гад! – вот как сильно ненавидит Чили и христианские ценности).

О. Контрераса «забыли» в одиночке на три недели – не вызывали на допросы, не кормили, не реагировали на его крики. Через три недели на первом же допросе потерявший человеческий облик Контрерас «признался» в том, что он «всегда втайне сочувствовал марксистам и воспользовался прямым эфиром для того, чтобы во время интервью с британскими гостями развязать коммунистическую пропаганду».

Но следователи были неумолимы. Они требовали выдать адреса и имена коммунистического подполья, связи и пароли советской разведки. Поскольку Контрерас ничего этого рассказать им не мог, его снова подвергли пыткам.

Неизвестно, чем бы кончилась эта история, если бы богатые и достаточно влиятельные родственники Контрераса не задействовали все мыслимые связи, в том числе и в Вашингтоне. К счастью для Контрераса он некогда был в хороших отношениях с бывшим послом США в Чили Клодом Бауэрсом и даже собирал материалы для книги Бауэрса «Миссия в Чили». Из Госдепартамента в адрес Национального информационного центра (так с 1978 г. стала именоваться печально известная чилийская политическая полиция ДИНА) поступил грозный запрос.

Контрераса выпустили. На телевидении он больше не работал. И нигде, поскольку стал инвалидом.

Но неожиданности подстерегали журналиста и вне прямого эфира. Еще иллюстрация.

Пример № 3. История Анны Оррего. Радиожурналистка из Вальпараисо, принадлежавшая к одному из влиятельнейших помещичьих родов Чили (ее дядя Луис Оррего Луко был в начале XX века одним из ведущих чилийских прозаиков, известным дипломатом, министром юстиции) была непримиримым врагом Народного единства и ожесточенно критиковала его в своих передачах. Местные леваки даже прислали ей письмо с обещанием расстрелять «сразу, как только правительство Керенского (это они об Альенде. – А.Т.) падет и пробьет час пролетарской революции». Каковое письмо Анна с удовольствием и зачитала по радио.

Переворот 11 сентября 1973 г. Анна Оррего встретила восторженно – тем более, что она хорошо знала адмирала Хосе Торибио Мерино Кастро, провозгласившего себя командующим ВМФ и вошедшего в состав хунты. На беду Анны у нее был любовник – Виктор де Агирре, также принадлежавший к старому богатому аристократическому роду, возводившему себя аж к конкистадорам. В. де Агирре придерживался правых убеждений и тоже был противником Народного единства. Переворот застал его в г. Кильото, в 30 км от Вальпараисо, в доме родственников. 15-летняя кузина В. де Агирре оказалась по взглядам куда левее своего кузена – и принялась кричать наводившим в городе «порядок» солдатам: «Убийцы! Убийцы!» Девчонку поймали, избили прикладами и принялись прямо на улице насиловать. Виктор бросился ей на помощь. Оба исчезли бесследно.

Анна Оррего безуспешно искала Виктора. Не помогло даже обращение к адмиралу Мерино.

В октябре 1981 г. она узнает из сводки местных новостей, что в районе г. Кильото обнаружено тайное массовое захоронение – примерно 20 тел. Анна тут же созванивается с городскими властями Кильото и едет туда. Но по дороге ее останавливает армейский патруль. Анну выводят из машины, ставят на колени с заложенными за голову руками и засовывают в рот дуло автоматической винтовки. Так ее продержат три часа. Поскольку винтовку в таком положении держать неудобно, солдаты сменялись каждые полчаса. Затем патруль уехал. А. Оррего подобрали проезжавшие мимо крестьяне и отвезли в больницу. Две недели она не могла говорить, месяц – ходить.

Анна вышла из больницы только в январе 1982 г. с расстроенной психикой, заиканием и нарушениями сна. Ни о какой работе на радио, разумеется, и речи быть не могло. В Кильото, куда она приехала с опозданием на три месяца, местные власти отказывались говорить с ней и намекали, что история с массовым захоронением – плод ее, Анны, галлюцинаций. А. Оррего трижды пыталась покончить с собой. Ее трижды спасали. В 1983 г. родственники вывезли ее в Венесуэлу – на лечение.

Эпилог

Вроде бы наших либеральных журналистов, искренне – подчеркиваю, искренне – верящих, что им будет хорошо при Пиночете, надо жалеть: дураки они безграмотные, сами не знают, что себе на голову кличут. Но мне почему-то их не жалко. Если человек хочет знать правду – он ее узнает. А если не хочет – что ж, пусть будет наказан.

Могу только сказать, что когда меня арестуют при нашем Пиночете, я хотя бы буду знать, за что меня арестовали – за дело, как активного политического противника. Такое знание, как известно нам из опыта 30-х годов, здорово помогает сохранить себя как личность в тюрьме и в лагере.

А вот каково придется вам, дорогие наши либеральные журналисты, когда вас будут бить и пытать те самые пиночеты, которых вы сегодня так любите и зовете? Помните моральные муки наивных коммунистов, пытавшихся доказать ежовским следователям в 37-м, что они – «не враги»? Ну так вам это еще предстоит познать. На собственном опыте. Лично.

4–6 июня 2000


Опубликовано в Интернете по адресу: http://www.anarh.ru/anarh/3/cro.htm; в сокращении – в журнале «Среда», 2000, № 6–7.